ТЕТРАДЬ САМОУБИЙЦЫ В КЛЕТОЧКУ
Ахраменов Андрей
SUICIDE DIARIES
Andrey Akhramenov
Published by Andrey V. Akhramenov at Smashwords
Copyright 2010 Andrey Akhramenov
ТЕТРАДЬ САМОУБИЙЦЫ В КЛЕТОЧКУ
#
Все началось с того, что присяжные постановили, я – виновен. Несмотря на смягчающие обстоятельства, на мораторий на смертную казнь, введенный еще нашим первым Президентом, невзирая на хороших прокуроров и явно предвзятых судей. ‘Виновен’ хлопнул по столу молотком один из них и я был направлен прямиком сюда, все еще в состоянии нереальности и какой-то полу обморочности, еще не осознававших всей удручающей атмосферы смерти и обреченности, царившей надо всем, что так или иначе касалось меня. До исполнения приговора тогда, казалось, было еще очень много времени – это было моим последним желанием – но изобретательные чертовы присяжные сделали все, чтобы приблизить свершения правосудия. Надо заметить, что это у них получилось.
Итак, меня впихнули в комнатушку сизо-белесого цвета три на четыре метра, без видимых острых углов, выпуклостей или окон, провели туда водопровод и пневматическую доставку, или еще какое хитрое приспособление для доставки пищи и всучили мне эту самую клеенчатую тетрадь. Да, я попросил их дать мне время исписать ее от корки до корки, и лишь затем, с легкой совестью и чистым сердцем позволить этим ублюдкам прикончить меня. Я никогда не отличался каким-то особым писательским талантом и вообще хоть какой-нибудь страстью к написательству, так что я чувствовал себя в безопасности до конца своих дней. Отмеченный злым роком, жестоким стечением обстоятельств и прозрачной юностью, я надеялся жить относительно припеваючи, талантливо проматывая немереные деньги налогоплательщиков. Моя комнатка, размещенная повинуясь изощренным выкрутасам творческой мысли тех же злосчастных присяжных в самом углу разрушенной временем и имманентной разрухой панельной давно нежилой десятиэтажки, не давала ни малейшего представления о времени, но четко подчеркивала мое одиночество. Стучаться было бесполезно, делать нечего, приступы эксгибиционизма вскоре окончательно иссякли – за мной, несомненно, наблюдали, ведь, согласно моей воли, я умру, как только допишу свой убийственный фолиант – и вот, я засел за доканывающее меня дело. Я стал писать. Буквы и строчки, повинуясь моему дюжему инстинкту самосохранения, получались на редкость узенькие и компактные, пока я, наконец, не совершил преступление против самого себя и не выдернул на хрен первые постыдные неудавшиеся странички. В третий раз начиная свое послание, я тысячекратно заявляю: я не виновен! Конечно, эти проныры уже наверняка продали права на мой еще ненаписанный труд всем издательствам мира, и поэтому ждут сенсационных заявлений по поводу причин и побуждений моего бессмысленно жестокого убийства. Однако их ждет разочарование.
Поразительно, я не могу не писать. Мне просто больше совершенно нечего делать. Если я не сижу, скукожившись в углу, и не царапаю эти размашистые – на зло! – каракули, то я пребываю в молочно-кисейном состоянии полудремы, которое ненавижу с самого детства. Писать неудобно: мебели не предусмотрено совершенно. А еще эти идиоты даже придумали специальную ручку, которая вроде пишет, но ничего путного больше сделать не умеет: ни затыкаешь ею себя до смерти, ни почесаться даже толком не получается. С самого детства – как гордо звучит. А ведь мне не многим больше восемнадцати. Мне еще так мало лет, но я уже приговорен к высшей мере наказания. Мне еще так мало лет, но я уже – убийца. Мне очень мало лет, но я твердо знаю, от чего на земле все беды происходят. Я знаю это по собственному опыту… Но нет! Ни слова обо мне – мою историю вы уже наверняка не раз читали в газетах, и она успела вам наскучить до недоверия. Да посудите сами: от чего люди любят? От того, что у них есть на это время, следовательно – от нечего делать. А убивают? Ради бабок. А деньги простому смертному зачем? Чтобы занять себя необременительным время препровождением. А зачем в наших мрачных дворах ломают души ни в чем не повинным детям их же сволочные сверстники?
Так, от нечего делать, я и начал писать эту непотребность. Сколько пустых слов на жизненно важном пространстве бумажном. Еще этого не хватало. Стихов я не писал даже Соньке. Представляете, не посвятил ей ни единого захудалого четверостишья. Все эта проклятая учительница начальных классов, не помню уж теперь как ее зовут. А может и не зовут вообще никак, такие как она сами приходят. Задание дали, написать стих. Не понятно разве, что дети, дали бы хоть пару рифм. Я что, я срифмовал окне-окну-окна. Смеялись все много. А я больше и не писал вовсе. Сонька дура была, хоть и нельзя, наверное, так о покойницах. Все бабы – дуры по большому счету.
Когда я начинаю собирать мысли все во едино ерунда получается, ведь больше вопросов, чем ответов у меня в голове. Да, еще, любовь – прекрасней всех вопросов. Но я бодр и весел, слишком, может быть, много говорю сам с собой, но ведь меня кто-нибудь да слышит! Не могут же не следить за мной!! Кому-то же я нужен, пусть как отрицательный символ, пусть!!! Но нужен! Не может человек никому не нужный жить.
Все-таки те, кто весь этот цирк придумал – идиоты. Сейчас заставить меня одним махом закончить и писать, и мое бренное существование – раз плюнуть. Вы мне только скажите, что забывается почтенной публикой сделанное мной, и вся недописанная бумага пойдет по своему прямому назначению. Но они молчат, я думаю и пишу. Пишу и думаю. Но больше пишу. Поэтому, можно заметить, что, думаю я, непростительно мало для мыслящего, в принципе, существа.
Странно, чем беспомощней человек, тем проще ему верят. А уж кто на этой планете беспомощней меня, заточенного, забытого и прилюдно охаянного? Я же и самый безопасный. Отчасти поэтому я и пишу – хочу правду разную написать о людях и их всемерном коварстве. Неблагодарное это дело, знаю, но правду о Сонькиной смерти я уже не могу говорить. Я уже сам себе не верю. А может, я уже так долго здесь обретаюсь, что забыл человеческий язык и придумал ему собственную замену? Может я уже давно не называю вещи своими именами, а когда говорю =стул=, хотя давно забыл как он выглядит, подразумеваю то, что другой бы назвал скорее шезлонгом. Или вообще какой-нибудь сложнейшей философской категорией типа категорического императива Канта?
Нет, определенно, меня пока еще понимают: еду присылают с точностью до наоборот. Мне вообще-то плевать, чего жевать, но обидно и, одновременно, радостно. Видимо, не стоит писать помногу каждый раз, так и ласты склеить недолго, да и фуфло полное, похоже, получиться. Сегодня – я бодр и весел. Даже предусмотренный звуконепроницаемые стены дают, все же слабину: мне или слышаться, или мерещатся разнообразные звуки: то ветер гуляет по развалинам, то ухает вниз штукатурка, а то и целые перекрытия. Старый-старый дом, жаль, если меня просто завалит. Я, кажется, нащупал окно: звук более глухой и гулкий. Только какой толк в нем, если оно не выполняет своих функций? Так и я – вроде человек, но видимо нет. Я помню одного общественного обвинителя-добровольца – ха, так это после моего процесса такой институт и ввели! Но после меня и отменили за ненадобностью… Этот юрист от народа предложил лишить меня звания человека, представляете? Так что я теперь не человек. Просто убийца.
А, плевать. Может я хоть так, но войду в историю. Еще бы: первое существо, не принадлежащее к виду гомо сапиенс, вышедшее с ним на прямой контакт.
Да и вообще, много странностей на этом процессе было. И то, что состоялся он лишь через полгода после того, как я пришел сдаваться. Я эти месяцы не помню. Помню только то смурное февральское утро, и что я вернулся туда через полчаса, снедаемый недобрыми предчувствиями, которые, впрочем, оправдались так, как я даже помыслить себе не мог. Очнулся я уже в зале суда с перебинтованной головой и железистым привкусом во рту: не закрылось еще кровотечение. Представляете, мой череп собрали из кусочков заново, чтобы только судить и казнить меня как подобает; половина слушанья прошла в моем присутствии, но я больше напоминал мумию Рамзеса Первого, изрядно побитого молью и временем. Никому не хотелось сажать ее отца – милейшего человека со средней зарплатой и добрым, припухшим лицом. Он, по сути, просто вершил примитивное правосудие, молотя меня по всем выступающим частям тела за свою единственную дочь, подающую надежды сразу в нескольких областях своего возможного применения.
Сквозь красноватую пелену я помню его гневное праведной яростью и безысходной кротостью лицо и не могу его не пожалеть. Он – нормальный человек, всякий бы поступил на его месте точно так же и поэтому всякий же ему и сочувствовал. Я подозреваю, что моя физиономия и сейчас, некоторое время спустя не вызывает сопереживания, тем паче – во время жизненной необходимости моего незлобивого имиджа. Мне отказали в удовольствии видеть свое отражение, но одно я знаю точно: волосы у меня на лице больше не растут.
##
Почему-то, я чувствую себя неуютно. Это щемящее ощущение ни с чем не сравнишь, оно просто не дает тебе спокойно жить. Я уже говорил, что присяжные отобрали у меня не только свободу, но и мои очки? Я уже привык обходиться и без них, но просто меня задевает сам факт моего фактического ослепления. Нет, их, безусловно, можно понять: какой-нибудь психопат, может быть, уже пытался избежать справедливого возмездия используя линзы вместо бритвы, но я-то тут причем? Я собираюсь покончить жизнь самым экстравагантным способом в мире: я убиваю себя творчеством, но и не могу не убивать. Я думаю, что меня читатель, несомненно, поймет, ведь и ему, видимо, случалось остаться без своих окуляров. Пока я жил и дышал на свободе, все больше и больше людей страдало от близорукости, а уж последующие поколения, которым я, собственно и пишу, должны меня понять. Или наука настолько уйдет вперед, что сделает несъемные очки, чтобы другим не мучаться как мне. Все же я призываю к эксперименту: люди, изловчитесь и снимите свои несъемные очки, незабываемые ощущения беззащитности вам когда-нибудь понадобятся и понравятся. Некоторые древние даже специально ослепляли себя, чтобы стать мудрее.
Однажды, во время, вернее, перед одной из обычных подростковых уличных потасовок, от которой я всячески пытался уклониться призывая к общему порядку, гуманизму и миру во всем мире, мне предложили снять очки и выйти с одним деятелем один на один. В ответ я предложил своему противнику надеть их, чтобы мы оказались в равных условиях. Я, не знаю благодаря чему, но чуть не убил его, а они – меня. Впоследствии эта драка приводилась в пользу моего кровожадия, жестокости и коварства уже на процессе. Так что уже в четырнадцать лет мне было пророчено будущее отвратительного убийцы и подонка. Но в чем-то присяжным меня не удалось разоблачить: я еще в детском садике проявлял склонности к насилию, отбирал и добивал искалеченных насекомых у одногрупников, и даже двинул однажды одному в глаз.
Если бы я только знал, где закончиться моя жизнь почти сразу после моего совершеннолетия, я бы жил все это время до него припеваючи. Меня окружает поразительное спокойствие и уверенность. Мне не надо думать о чепухе типа хлеба насущного, о том, быть может, что я могу кому-то навредить или обидеть. А еще я бы никогда не сомневался. Сомнения приносят вред не только тебе самому, но и окружающим. Я бы был абсолютно счастливым!!! Но я не был, я жил и множил человеческую глупость. Вообще, люди делятся на глупов и неглупов. О первых и говорить нечего: гиблый народец, подавляющее большинство, брызжущее слюной из помойной ямы своего ничтожества. Я их не презираю, мне просто обидно до слез, что они такие, хотя и наделены потрясающими потенциями в искусстве, науке и прочем интеллектуальном творчестве. Неглупы, повинуясь природным законам, делятся на мужчин и на женщин. Мужчины-неглупы бывают тоже двух видов: ограниченные собственным кругозором и свободные. Свободных мы видим сразу, они ощутимо счастливы здесь, на земле. Женщины-неглупы бывают победившие свою естественную похоть и нет. Последние жутко зависимы от нас. Первые нами управляют и ненавидят последних. Счастливых женщин не бывает. Они жутко логичны и последовательны, если совершают действие необдуманно. Но как только они подключают мозг – пиши пропало, ибо между их полушариями проскакивает искра и они ТАКОЕ вытворяют, что уму непостижимо разобраться зачем и почему.
Писатель всегда и все упрощает, он делает персонажи глупее вас и понятнее вам, чем они есть на самом деле. Я пишу и узнаю и не узнаю здесь себя. И это меня сильно радует, так что меня в камере вроде бы как два. Но один из нас, мужчина-неглуп, умеющий называть вещи своими именами, счастливый и сильный, сдает передо мной вторым. Несчастным и неограниченным в своем несчастье. Писатель пишет, чтобы стать счастливее и нельзя ему за это деньги платить, нельзя. Коммерческий писатель пишет, чтобы другие стали счастливее, но это у него не получается. Для меня нет ничего ценнее и священнее человеческого счастья, поэтому я не чувствую себя виноватым: Сонька была счастлива. Пусть недолго.
Думается, что если бы я перечитывал эту тетрадь, эту исписанную сволочь, я бы никогда не закончил. Мои мысли живы, они поэтому противоречивы, написанные они больше не воспринимаются своими и вызывают алчное желание критиковать. Однако, я – цельная натура, меня не смущает противоречивость во мне, она смущает меня в остальных. Просто это убивает во мне надежду, что не все такие как я. Но, увы, смущаться раньше приходилось довольно часто, поэтому на мне висит вечный ярлык мизантроп. Но поймите, я не ненавижу людей. Мне в большинстве своем на них наплевать. Но есть люди, которых я люблю. Но ведь нет ничего постоянного: мое отношение ко всем и каждому меняется ежесекундно.
Но сейчас все по-другому. Сейчас все хорошо. Давайте сделаем допущение, что любим мы от нечего делать. Вам так проще меня понять. Я ЛЮБИЛ ОТ НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ, но любил самозабвенно, самоотверженно и безответно. Праздные руки выполняют работу дьявола. Иногда они делают любовь. Она тоже от лукавого, как и все в этом мире. «Разрешите просить руки вашей дочери для моего сына. – У него, что, простите, своей конечности нет? – Есть, но она устала.»
Ненавижу свадьбы, хотя и ни разу на них не был. Сонька звала сходить с ней в качестве там каких-то приглашенных, но я не пошел. Она тогда еще не понимала всей моей бесполезности и никчемности для нее. Да и я еще не любил ее…
На свадьбах все напиваются и выглядят по-скотски, невзирая на всю торжественность момента. Хорошо, что у меня никогда не будет свадьбы. Я слишком много о них наслышан. Они тоже от лукавого и тоже от нечего делать. Я же от нечего делать пишу и ем, но эти проклятые присяжные скоро поняли эту тему и стали выдавать мне самое нелюбимое мной, строго по расписанию и мизерными порциями, чтобы я даже не мог растянуть удовольствие от тушеного чеснока и заглатывал его целиком от голода. Благодаря умеренному и здоровому питанию у меня исправился кишечник и все пищеварение, и я стал радовать своих мучителей регулярным нелицеприятным стулом. Почти каждую ночь мне сняться девушки и я удовлетворяю остальные свои физиологические потребности. Пару раз, особенно в последнее время, я стал просыпаться, осознавая, что все уже позади, этому есть прямые неопровержимые доказательства, но самого акта я не помню. Это и смешно и страшно одновременно. Не иначе как присяжные, которым уже, наверное, на меня наплевать, стали подсыпать мне снотворное в скудные ужины. Я сплю крепко, как младенец и по счастью не вижу снов.
###
Сегодня я проковырял в одной из стен приличную дырку. Через нее нельзя сбежать, она годиться лишь на то, чтобы просунуть в нее мизинец или просто посмотреть, но это жутко неудобно: приходиться либо сгибаться в три погибели, либо, лежа на гладком полу, приподниматься на полусогнутых руках. Словом, мука, а не дырка. Больше нигде ничего проковырять не удалось, поэтому приходиться любопытствовать через имеющееся отверстие. Ничего примечательного, впрочем, не наблюдается. Пытливому взору открывается противоположная стена соседней комнаты, вся в ошметьях выцветших обоев и облупившейся краски вперемешку со штукатуркой. Более удручающего зрелища я не видел. Поэтому, потратив столько трудов и сил на бессмысленное ковыряние, я потратил столько же на то, чтобы ее чем-нибудь заткнуть. В ход пошло все, даже мой ослепительно белый левый носок. Но тщетно, вскоре он был безвозвратно утерян, ибо я перестарался и просто протолкнул его на ту сторону. Пришлось жертвовать и вторым носком, но и эта жертва оказалась напрасной: я никак не мог отделаться от впечатления, что через хрупкую преграду моего хлопкового носка ко мне все-таки тянется замогильный холод заброшенного дома, щупальцами змеится по полу полночный страх и сжимает мне щиколотки. Несколько дней спустя я все еще не решался где-нибудь присесть, ведь ужас смог бы тогда запросто дотянуться до моего худого горла. Ко всем прочим неприятностям присоединилось еще то, что в один прекрасный день через дырку стали протискиваться, в поисках дичи типа меня, громадные тараканы. Эти хитрые бестии вскоре узнали мои повадки и стали приходить строго через определенное время после моих приемов пищи. Дальше – больше, они поняли, что мне под силу их заметить, только если они движутся, так что они стали замирать, как только я начинал обращать на них хоть капельку внимания. Анатомировав самого неловкого из тараканов, я обнаружил у них новые органы осязания: этакие концентрические окружности поверх основного хитинового покрова. Именно ими они самым непостижимым образом засекали поток моего внимания. Ничуть не удивлюсь, если вскоре, учитывая мое слабое зрение они сменят окраску на более светлую. Надеюсь, что я закончу писать до тех пор как пол, потолок и стены моей тюрьмы покроются плотным шевелящимся ковром этих мерзких созданий.
####
Долго не писал – пытался приучить одного из них, чтобы он/а организовал своих сородичей на возвращение моего носка из-за стены. Если им собраться, то вполне возможно это осуществить. Только это ужасно ленивые и эгоистические существа, эти тараканы. У меня остался совсем небольшой анклав – однажды кто-то пришел и закрыл дыру чем-то тяжелым с той стороны, на мои просьбы вернуть носок он ответил мрачным молчанием.
Моя операция по спасению предмета моего туалета предполагала некоторое насилие ключевой особи над остальными, но не до такой степени надо заметить. Оставшись без будущего, доживая свой век со мной и немногочисленными сородичами, эта особь стала убивать своих собратьев без видимых на то причин. Причем с каждым разом убийство становилось все более сложным, неожиданным и жестоким. Убив последнюю жертву, мой таракан стал как-то косо посматривать на меня, но понял бесперспективность своих планов и уполз на потолок. Там, вжавшись в круглый угол, он перестал подавать какие-либо признаки жизни. После нескольких попыток вывести его из анабиоза я свыкся с мыслью, что мне его не вернуть и оставил вялую особь в покое.
Таракан-маньяк вверг меня в хмурые воспоминания, невольно заставив переживать прошедшее снова и снова. Ведь именно из-за этого чертова маньяка, от которого я так героически спас Соньку тем поздним вечером, и случился весь сыр-бор.
Похоже, мне не обойтись без подробного моего жизнеописания, хотя оно весьма и весьма однообразно. Жизнь моя прошла серо. Я не отличался какими-то яркими талантами и с детства был весьма скромным и осмотрительным малым с непомерным самомнением. Я думал о себе больше, чем кто-либо когда-либо обо мне думал, так что от моего внимания не ускользали нераскрытые положительные качества и сильные стороны. По старому доброму пост коммунистическому обычаю я посещал все доступные в нашем городе секции, спортивные по большей части, пока меня, наконец, не погнали взашей из горнолыжного спорта по состоянию здоровья. У меня быстро упало зрение, так что я не успевал бы даже надевать новые, более сильные очки. Я видел доску с первой парты, и этого было достаточно, но требовалось большое мужество и даже наглость, чтобы занимать каждый раз места учительских любимчиков и не апеллировать при этом к своему плохому зрению. Итак, летом между 10 и 11м классами в школе я решился и заказал себе стильные очки. Не представляете, сколько разочарования в посещении окулиста! Ведь каждый раз зрение все хуже.
Первого сентября я пришел в школу и увидел ее. Потрясающее зрелище. Она была поразительно красива и поразительно доступна. В ней кипело такое неисчерпанное количество, такой запас любви и нерастраченной ласки, что я не мог не влюбиться. Видимо ее лучезарная улыбка в равной степени относилась и к остальным повзрослевшим молодым людям, правильно воспринявшим ее поведенческий призыв и тоже соблазнившимся ее кажущейся доступностью, так что не успел я влюбиться, как меня окатила всепожирающая ревность. Впрочем, ее можно понять: каждая девушка хочет понравиться всем потенциальным партнерам, кто знает, кто из них всех лучше и всех достойней?
Не знаю, что могло меня выдать кроме пылающих ушей и бешеного ритма сердца, но она подошла ко мне в первую очередь. Мы мило поболтали и разошлись по разным классам. Моя естественная наглость и зажатость сыграли определенную роль: в тот день она ушла домой в сопровождении глупейших молодых людей и в полной уверенности, что я – бесчувственный чурбан, которого стоит проучить. Как еще может девушка проучить молодого человека, кроме как влюбить его в себя и потом с помпой и пафосом бросить? Но Сонька была не настолько коварна, она просто действовала по своему женскому наитию и стала всячески поощрять меня и показывать знаки глубокого неравнодушия и желания сблизиться хотя бы душевно. Но по нелепому стечению обстоятельств, в нашей жизни не бывает духовного сближения без сближения физического, поэтому ее мановения в мою сторону пробуждали самые стыдные мои и низменные чувства. Вернувшись домой в тот день, я обнаружил, что делать мне совершенно нечего, что самых бесшабашных моих друзей уже загнала темнота по домам и что Сонька, видимо, неплохо проводит время с теми олухами. Я лежал на полу своей комнате и слушал музыку. Мерещились мне нецеломудренные картины. По случаю первого сентября они, несомненно, выпили. А выпившая девушка вдвойне готова на то, на что трезвая девушка тоже, в принципе готова, но стесняется безбожно. Так что я думал, куда успел запустить свои руки Антон, если, конечно, он сегодня по негласному договору, принятому в мужских компаниях, получил право первенства. Они могли уже уехать к кому-нибудь на дачу или даже пойти в баню.
Так я представлял этот процесс во всех анатомических подробностях и жутко ревновал. Я страдал всю ночь и под утро пообещал себе послать чертовку ко всем ее сородичам. Вместо этого, увидев ее в вестибюле, я выдавил глупое «Как дела?» и поинтересовался вчерашним вечером. Я не подозревал даже, что девчонки могут так многозначительно улыбаться. Я залился красной краской, преимущественно на затылке, шее и ушах, и с независимым видом прошествовал на алгебру. Похоже, они вытворяли там даже то, что мне не сразу представало перед очами и требовало основательного осмысления, чем я и занялся, решив контрольную на оба варианта быстрее отличницы-Светки, чем сильно удивил нашу классную и навлек на свою голову подозрение в списывании, в чем раньше не был замечен ни разу. То же самое повторилось на физике, и на биологии, и на истории, где вся наша параллель оказалась заперта в тесном для кипевших в нем страстей кабинете.
Я упорно продолжал не замечать ее, чем сильно гневил ее девичье величество. Человек по природе скромный и даже застенчивый, я уважал личное пространство каждого и ни за что бы ни позволил себе ничего лишнего в обычных условиях школьных будней, но она вынудила меня вмешаться. Это и стало моей ошибкой, самой большой и самой непоправимой. Она сидела в опасной близости и от меня, и от Борьки, но Борька начал первым. Я чинно приобнял ее и отстранил соперника, но тут же, мелкий неудачник, я не помянул заметить, что делаю это только потому, что хочу защитить от неприятных посягательств на ее честь и достоинство, что она должна понять это одолжение с моей стороны и что мне вовсе неприятно это делать. Короче, я набивал себе цену. Есть такой сорт людей, слабых и никчемных, которым необходима самомотивация, понятная остальным. В конечном итоге меня выгнали, а она приобрела твердую уверенность в том, что я – некое бесполое существо, предельно милое в общении и преспокойно записала меня в пустующий до этого разряд лучших друзей. Впоследствии я знавал таких же бедолаг, неплохих парней, единственно виноватых в том, что обладали достаточным тактом и уважением к противоположному полу, и не завязанных с Сонькиными сексуальными фантазиями на ассоциативном уровне. Короче, им ничего не светило.
С тех самых пор и потянулись мои тяжелые будни в качестве жилетки для ее хрустальных слез. Я знал о ее сволочах все, и почему они ее бросили, и что им не понравилось, и что понравилось. Это ужасно, поверьте мне. Нет ничего подлее института лучших друзей, так широко распространенного среди девушек, наделенных красотой и уверенностью для того, чтобы выбирать. По неведомым мне причинам лучшими друзьями девушки не становятся похотливые и тупые козлы, люди беспринципные, жестокие, алчные, скабрезные и пошлые, но попадают туда субъекты совершенно иного толка. Непонятно, как я попал в эту категорию, видимо, она просто плохо меня угадала. Лучшие друзья, они вроде бы как для общения по душам, а те, с кем они встречаются, получается, что для тела. Я всего этого не знал и жил своими, не очень приятными эмоциями. Иными словами, я страдал. Не подавал виду, но любил, не любил, но подавал вид.
Я сопровождал ее всюду, где мне только это было дозволено, мазал ее кремом, когда мы потом вместе все поехали куда-то отдыхать, делал ей массаж, но она продолжала отказывать мне в половой принадлежности. На том же злосчастном отдыхе я с умыслом приударил за одной легкомысленной студенткой, выпускницей нашей школы, в чем, не без гордости надо заметить, преуспел. Она тоже неплохая девушка, но, к сожалению, даже близко не стояла с моим солнышком, моей лучистой Сонечкой. Она увидела нас на маленьком пирсе издалека, гневно-растерянная в рассветном мареве зябкого утра последнего теплого денька бабьего лета. Она все поняла, а мы, лежа на влажных досках, закутанные в бесчисленные клетчатые казенные одеяла смеялись ей в след. Только смех у нас получился ненатуральный, вымученный торжеством мужского начала у меня и гордости победительницы у моей мимолетной подруги. Все знали, что нас что-то связывает с Сонечкой, но что – толком никому известно не было. Поэтому каждый думал, что хотел, поэтому страдала Соня. Доподлинно известно, что многие пытались, некоторые не без успеха, склеить ее, дабы утереть мне нос.
К слову сказать, я тогда обретал общешкольную известность и завидную популярность потому, что неплохо пел и даже мог при этом извлечь что-то из гитары. Наши многочасовые беседы по телефону прекратились, мы опасались встречаться в коридорах взглядами и старались не оставаться наедине. Мне было ужасно стыдно, и свободно одновременно. Она смотрела на меня теперь уже совершенно другими глазами, поняв, что я ублюдок, и зная чего от меня такого ожидать, она придумала себе посмирневшего Борьку лучшим другом и, видимо, повысила меня в своей табели о рангах.
Девушки знают, что все мужики – козлы, этому знанию их обучают во время трудов, единственных пережитков элементов раздельного воспитания, а так же их многочисленные мамки и более опрометчивые подруги. Поэтому, нежданное добро воспринимается ими, мягко говоря, с опаской. От лучших друзей ждут подвоха и не позволяют себе достаточно привязаться к этим огрызкам, максимально адаптированным и приближенным к идеалам благородства мальчикам. Боря не смог проделать такую созидательную работу над своим имиджем, и просто был сослан на заднюю парту. Там, на камчатке он предавался мечтательным воспоминаниям и тоже, наверное, страдал, пока не встретил ту самую, на которой он смог вымещать свои комплексы.
Борькина девушка стала притчей во язытцах. Она слабо следила за собой, не гнушалось половой близостью с изрядной подвыпитостью. Их частная жизнь стала достоянием всей школы, но она благородно закрывала на сплетни глаза. Она ценила свой выбор и выБор ценил ее. Если бы меня не обвинили черт знает в чем, я бы смог погулять у них на свадьбе и, вместе с остальными подельщиками, глумился бы над убожеством, пытавшимся хотя бы один день в жизни провести по-царски.
Наше разделенное охлаждение отношений постепенно забывалось, мы снова стали много времени проводить вместе, особенно на вечеринках, во время которых все как бы понарошку и на многое закрывается глаза. Мы танцевали медленные танцы и взаимно наслаждались опасной близостью женского и мужского начал соответственно. Я хорошо заканчивал четверти и прослыл очень способным и умным молодым человеком, который наконец-то нашел прелесть в учебе. Надо заметить, что оказался я на хорошем учительском счету только благодаря Соне, ведь, мы знаем, что мне чудилось в учебное время и что побуждало меня выполнять задания как можно быстрей. Дошло до того, что я мог и мечтать и думать одновременно. Светлана Михайловна сказала, что это у меня такой способ абстракции. Я прочитывал условия на два раза, затем с задумчивым видом сидел неподвижно несколько минут. Спохватившись, не знаю, откуда, я брал выкладки и неряшливым почерком гения писал ответ и возвращался к своим грезам.
Когда я думаю о нашей любви, она представляется мне смесью абсурда и либидо. Сначала наша любовь жила только моими стараниями: я добровольно полюбил ее потому, что считал ее достойнейшей среди всех доступных, а она… она просто сильно испугалась и была банально благодарна мне.
Близились экзамены и выпускной бал. Мы решили отметить начало конца и собрались у одного из однокашников накануне, чрезвычайно озабоченные и изрядно пьяные. Незаметно для себя, мы оказались одни, деликатно оставленные ее бывшими ухажерами в зале, где после недавнего переезда Сереги стоял лишь музыкальный центр и соблазнительно большая и уютная тахта. До сих пор не могу понять, почему девушек так возбуждает музыка и надежно запертая дверь. Мы целовались как полоумные, ласкали и возбуждали друг друга пока я, наконец, не услышал не раз повторенное «нет!». Ее жаркое дыхание сводило на то же самое нет все доводы разума, но пощечина все поставила на свои места. Я умолял, просил ее, плакал и требовал, но она была непреклонна. Отведав сладкого ощущения власти над моей гордостью и унижением, она не хотела больше ее терять и ушла.